Стихотворения (Сергей Есенин) Алый мрак в небесной черни… Алый мрак в небесной черниНачертил пожаром грань.Я пришел к твоей вечерне,Полевая глухомань. Ой, легка моя кошница,А глаза синее дня.Знаю, мать-земля черница,Все мы — тесная родня. Разошлись мы в даль и шириПод лазоревым крылом.Но сзовет нас из псалтыриЗаревой заре псалом. И придем мы с земляникой,Очертивши темью даль,У полей родного ликаПозабыть свою печаль. 1915 г.Вот уж вечер… Вот уж вечер. РосаБлестит на крапиве.Я стою у дороги,Прислонившись к иве. От луны свет большойПрямо на нашу крышу.Где-то песнь соловьяВдалеке я слышу. Хорошо и тепло,Как зимой у печки.И берёзы стоят,Как большие свечки. 1910 г.Там, где капустные грядки Там, где капустные грядкиКрасной водой поливает восход,Клененочек маленький маткеЗеленое вымя сосет. 1910 г.Поет зима — аукает… Поет зима — аукает,Мохнатый лес баюкаетСтозвоном сосняка.Кругом с тоской глубокоюПлывут в страну далекуюСедые облака. А по двору метелицаКовром шелковым стелется,Но больно холодна.Воробышки игривые,Как детки сиротливые,Прижались у окна. Озябли пташки малые,Голодные, усталые,И жмутся поплотней.А вьюга с ревом бешенымСтучит по ставням свешеннымИ злится все сильней. И дремлют пташки нежныеПод эти вихри снежныеУ мерзлого окна.И снится им прекрасная,В улыбках солнца яснаяКрасавица весна. 1910 г.Под венком лесной ромашки Под венком лесной ромашкиЯ строгал, чинил челны,Уронил кольцо милашкиВ струи пенистой волны. Лиходейная разлука,Как коварная свекровь.Унесла колечко щука,С ним - милашкину любовь. Не нашлось мое колечко,Я пошел с тоски на луг,Мне вдогон смеялась речка:"У милашки новый друг". Не пойду я к хороводу:Там смеются надо мной,Повенчаюсь в непогодуС перезвонною волной. 1911Темна ноченька, не спится Темна ноченька, не спится,Выйду к речке на лужок.Распоясала зарницаВ пенных струях поясок. На бугре береза-свечкаВ лунных перьях серебра.Выходи, мое сердечко,Слушать песни гусляра. Залюбуюсь, загляжусь лиНа девичью красоту,А пойду плясать под гусли,Так сорву твою фату. В терем темный, в лес зеленый,На шелковы купыри,Уведу тебя под склоныВплоть до маковой зари. 1911Хороша была Танюша Хороша была Танюша, краше не было в селе,Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру.Месяц в облачном тумане водит с тучами игру. Вышел парень, поклонился кучерявой головой:"Ты прощай ли, моя радость, я женюся на другой"Побледнела, словно саван, схолодела, как роса.Душегубкою-змеею развилась ее коса. "Ой ты, парень синеглазый, не в обиду я скажу,Я пришла тебе сказаться: за другого выхожу".Не заутренние звоны, а венчальный переклик,Скачет свадьба на телегах, верховые прячут лик. Не кукушки загрустили — плачет Танина родня,На виске у Тани рана от лихого кистеня.Алым венчиком кровинки запеклися на челе, -Хороша была Танюша, краше не было в селе. 1911 г.За горами, за желтыми до́лами За горами, за желтыми до́ламиПротянулась тропа деревень.Вижу лес и вечернее полымя,И обвитый крапивой плетень. Там с утра над церковными главамиГолубеет небесный песок,И звенит придорожными травамиОт озер водяной ветерок. Не за песни весны над равниноюДорога мне зеленая ширь —Полюбил я тоской журавлиноюНа высокой горе монастырь. Каждый вечер, как синь затуманится,Как повиснет заря на мосту,Ты идешь, моя бедная странница,Поклониться любви и кресту. Кроток дух монастырского жителя,Жадно слушаешь ты ектенью,Помолись перед ликом спасителяЗа погибшую душу мою. 1916 г.Опять раскинулся узорно Опять раскинулся узорноНад белым полем багрянец,И заливается задорноНижегородский бубенец. Под затуманенною дымкойТы кажешь девичью красу,И треплет ветер под косынкойРыжеволосую косу. Дуга, раскалываясь, пляшет,То выныряя, то пропав,Не заворожит, не обмашетТвой разукрашенный рукав. Уже давно мне стала снитьсяПолей малиновая ширь,Тебе — высокая светлица,А мне — далекий монастырь. Там синь и полымя воздушнейИ легкодымней пелена.Я буду ласковый послушник,А ты — разгульная жена. И знаю я, мы оба станемГрустить в упругой тишине:Я по тебе — в глухом тумане,А ты заплачешь обо мне. Но и поняв, я не приемлюНи тихих ласк, ни глубины —Глаза, увидевшие землю,В иную землю влюблены. 1916 г.Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха.Выходи встречать к околице, красотка, жениха. Васильками сердце светится, горит в нем бирюза.Я играю на тальяночке про синие глаза. То не зори в струях озера свой выткали узор,Твой платок, шитьем украшенный, мелькнул за косогор. Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха.Пусть послушает красавица прибаски жениха. 1912 г.Подражанье песне Ты поила коня из горстей в поводу,Отражаясь, березы ломались в пруду. Я смотрел из окошка на синий платок,Кудри черные змейно трепал ветерок. Мне хотелось в мерцании пенистых струйС алых губ твоих с болью сорвать поцелуй. Но с лукавой улыбкой, брызнув на меня,Унеслася ты вскачь, удилами звеня. В пряже солнечных дней время выткало нить.Мимо окон тебя понесли хоронить. И под плач панихид, под кадильный канон,Все мне чудился тихий раскованный звон. 1910Выткался на озере алый свет зари. Выткался на озере алый свет зари.На бору со звонами плачут глухари. Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.Только мне не плачется — на душе светло. Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,Сядем в копны свежие под соседний стог. Зацелую допьяна, изомну, как цвет,Хмельному от радости пересуду нет. Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты,Унесу я пьяную до утра в кусты. И пускай со звонами плачут глухари.Есть тоска веселая в алостях зари. 1910 г.Матушка в Купальницу по лесу ходила Матушка в Купальницу по лесу ходила,Босая, с подтыками, по росе бродила. Травы ворожбиные ноги ей кололи,Плакала родимая в купырях от боли. Не дознамо печени судорга схватила,Охнула кормилица, тут и породила. Родился я с песнями в травном одеяле.Зори меня вешние в радугу свивали. Вырос я до зрелости, внук купальской ночи,Сутемень колдовная счастье мне пророчит. Только не по совести счастье наготове,Выбираю удалью и глаза и брови. Как снежинка белая, в просини я таюДа к судьбе-разлучнице след свой заметаю. 1912 г.Зашумели над затоном тростники Зашумели над затоном тростники.Плачет девушка-царевна у реки. Погадала красна девица в семик.Расплела волна венок из повилик. Ах, не выйти в жены девушке весной,Запугал ее приметами лесной. На березке пообъедена кора, —Выживают мыши девушку с двора. Бьются кони, грозно машут головой, —Ой, не любит черны косы домовой. Запах ладана от рощи ели льют,Звонки ветры панихидную поют. Ходит девушка по бережку грустна,Ткет ей саван нежнопенная волна. 1914 г.Троицыно утро, утренний канон Троицыно утро, утренний канон,В роще по березкам белый перезвон. Тянется деревня с праздничного сна,В благовесте ветра хмельная весна. На резных окошках ленты и кусты.Я пойду к обедне плакать на цветы. Пойте в чаще, птахи, я вам подпою,Похороним вместе молодость мою. Троицыно утро, утренний канон.В роще по березкам белый перезвон. 1914 г.Туча кружево в роще связала Туча кружево в роще связала,Закурился пахучий туман.Еду грязной дорогой с вокзалаВдалеке от родимых полян. Лес застыл без печали и шума,Виснет темь, как платок, за сосной.Сердце гложет плакучая дума...Ой, не весел ты, край мой родной. Пригорюнились девушки-ели,И поет мой ямщик на-умяк:"Я умру на тюремной постели,Похоронят меня кое-как". 1915 г.Дымом половодье зализало ил Дымом половодьеЗализало ил.Жёлтые поводьяМесяц уронил. Еду на баркасе,Тычусь в берега.Церквами у пряселРыжие стога. Заунывным каркомВ тишину болотЧёрная глухаркаК всенощной зовёт. Роща синим мракомКроет голытьбу…Помолюсь украдкойЗа твою судьбу. 1910 г.Сыплет черемуха снегом Сыплет черемуха снегом,Зелень в цвету и росе.В поле, склоняясь к побегам,Ходят грачи в полосе. Никнут шелковые травы,Пахнет смолистой сосной.Ой вы, луга и дубравы, —Я одурманен весной. Радуют тайные вести,Светятся в душу мою.Думаю я о невесте,Только о ней лишь пою. Сыпь ты, черемуха, снегом,Пойте вы, птахи, в лесу.По полю зыбистым бегомПеной я цвет разнесу. 1910 г.На плетнях висят баранки На плетнях висят баранки,Хлебной брагой льет теплынь.Солнца струганые дранкиЗагораживают синь. Балаганы, пни и колья,Карусельный пересвист.От вихлистого привольяГнутся травы, мнется лист. Дробь копыт и хрип торговок,Пьяный пах медовых сот.Берегись, коли не ловок:Вихорь пылью разметет. За лещужною сурьмою -Бабий крик, как поутру.Не твоя ли шаль с каймоюЗеленеет на ветру? Ой, удал и многосказенЛад веселый на пыжну.Запевай, как Стенька РазинУтопил свою княжну. Ты ли, Русь, тропой-дорогойРазметала ал наряд?Не суди молитвой строгойНапоенный сердцем взгляд. 1915 г.Калики Проходили калики деревнями,Выпивали под окнами квасу,У церквей пред затворами древнимиПоклонялись пречистому Спасу. Пробирались странники по полю,Пели стих о сладчайшем Иисусе.Мимо клячи с поклажею топали,Подпевали горластые гуси. Ковыляли убогие по стаду,Говорили страдальные речи:«Все единому служим мы господу,Возлагая вериги на плечи». Вынимали калики поспешливоДля коров сбереженные крохи.И кричали пастушки насмешливо:«Девки, в пляску! Идут скоморохи!» 1910 г.Задымился вечер, дремлет кот на брусе Задымился вечер, дремлет кот на брусе,Кто-то помолился: "Господи Исусе". Полыхают зори, курятся туманы,Над резным окошком занавес багряный. Вьются паутины с золотой повети.Где-то мышь скребется в затворенной клети... У лесной поляны - в свяслах копны хлеба,Ели, словно копья, уперлися в небо. Закадили дымом под росою рощи...В сердце почивают тишина и мощи. 1912 г.Край любимый! Сердцу снятся Край любимый! Сердцу снятсяСкирды солнца в водах лонных,Я хотел бы затерятьсяВ зеленях твоих стозвонных. По меже, на переметке,Резеда и риза кашки.И вызванивают в четкиИвы — кроткие монашки. Курит облаком болото,Гарь в небесном коромысле.С тихой тайной для кого-тоЗатаил я в сердце мысли. Все встречаю, все приемлю,Рад и счастлив душу вынуть.Я пришел на эту землю,Чтоб скорей ее покинуть. 1914 г.Пойду в скуфье смиренным иноком Пойду в скуфье смиренным инокомИль белобрысым босяком —Туда, где льется по равнинамБерезовое молоко. Хочу концы земли измерить,Доверясь призрачной звезде,И в счастье ближнего поверитьВ звенящей рожью борозде. Рассвет рукой прохлады роснойСшибает яблоки зари.Сгребая сено на покосах,Поют мне песни косари. Глядя за кольца лычных прясел,Я говорю с самим собой:Счастлив, кто жизнь свою украсилБродяжной палкой и сумой. Счастлив, кто в радости убогой,Живя без друга и врага,Пройдет проселочной дорогой,Молясь на копны и стога. 1914 г.Шел Господь пытать людей в любови Шел Господь пытать людей в любови,Выходил он нищим на кулижку.Старый дед на пне сухом в дуброве,Жамкал деснами зачерствелую пышку. Увидал дед нищего дорогой,На тропинке, с клюшкою железной,И подумал: «Вишь, какой убогой, —Знать, от голода качается, болезный». Подошел Господь, скрывая скорбь и муку:Видно, мол, сердца их не разбудишь…И сказал старик, протягивая руку:«На, пожуй… маленько крепче будешь». 1914 г.Осень Р. В. Иванову Тихо в чаще можжевеля по обрыву.Осень - рыжая кобыла - чешет гривы. Над речным покровом береговСлышен синий лязг ее подков. Схимник-ветер шагом осторожнымМнет листву по выступам дорожным И целует на рябиновом кустуЯзвы красные незримому Христу. 1914 - 1916 гг.Не ветры осыпают пущи Не ветры осыпают пущи,Не листопад златит холмы.С голубизны незримой кущиСтруятся звездные псалмы. Я вижу - в просиничном плате,На легкокрылых облаках,Идет возлюбленная МатиС Пречистым Сыном на руках. Она несет для мира сноваРаспять воскресшего Христа:"Ходи, мой сын, живи без крова,Зорюй и полднюй у куста". И в каждом страннике убогомЯ вызнавать пойду с тоской,Не Помазуемый ли БогомСтучит берестяной клюкой. И может быть, пройду я мимоИ не замечу в тайный час,Что в елях - крылья херувима,А под пеньком - голодный Спас. 1914 г.В хате Пахнет рыхлыми драченами;У порога в дежке квас,Над печурками точенымиТараканы лезут в паз. Вьется сажа над заслонкою,В печке нитки попелиц,А на лавке за солонкою -Шелуха сырых яиц. Мать с ухватами не сладится,Нагибается низко,Старый кот к махотке крадетсяНа парное молоко. Квохчут куры беспокойныеНад оглоблями сохи,На дворе обедню стройнуюЗапевают петухи. А в окне на сени скатые,От пугливой шумоты,Из углов щенки кудлатыеЗаползают в хомуты. 1914 г.По селу тропинкой кривенькой По селу тропинкой кривенькойВ летний вечер голубойРекрута ходили с ливенкойРазухабистой гурьбой. Распевали про любимыеДа последние деньки:«Ты прощай, село родимое,Темна роща и пеньки». Зори пенились и таяли.Все кричали, пяча грудь:«До рекрутства горе маяли,А теперь пора гульнуть». Размахнув кудрями русыми,В пляс пускались весело.Девки брякали им бусами,Зазывали за село. Выходили парни бравыеЗа гуменные плетни,А девчоночки лукавыеУбегали, — догони! Над зелеными пригоркамиРазвевалися платки.По полям, бредя с кошелками,Улыбались старики. По кустам, в траве над лыками,Под пугливый возглас сов,Им смеялась роща зыкамиС переливом голосов. По селу тропинкой кривенькой,Ободравшись о пеньки,Рекрута играли в ливенкуПро остальние деньки. 1914 г.Гой ты, Русь, моя родная Гой ты, Русь, моя родная,Хаты — в ризах образа...Не видать конца и края —Только синь сосет глаза. Как захожий богомолец,Я смотрю твои поля.А у низеньких околицЗвонно чахнут тополя. Пахнет яблоком и медомПо церквам твой кроткий Спас.И гудит за корогодомНа лугах веселый пляс. Побегу по мятой стежкеНа приволь зеленых лех,Мне навстречу, как сережки,Прозвенит девичий смех. Если крикнет рать святая:"Кинь ты Русь, живи в раю!"Я скажу: "Не надо рая,Дайте родину мою". 1914 г.Я пастух, мои палаты Я — пастух; мои палаты —Межи зыбистых полей,По горам зеленым — скатыС гарком гулких дупелей. Вяжут кружево над лесомВ желтой пене облака.В тихой дреме под навесомСлышу шепот сосняка. Светят зелено в сутёмыПод росою тополя.Я — пастух; мои хоромы —В мягкой зелени поля. Говорят со мной коровыНа кивливом языке.Духовитые дубровыКличут ветками к реке. Позабыв людское горе,Сплю на вырублях сучья.Я молюсь на алы зори,Причащаюсь у ручья. 1914 г.Сторона ль моя, сторонка Сторона ль моя, сторонка,Горевая полоса.Только лес, да посолонка,Да заречная коса… Чахнет старая церквушка,В облака закинув крест.И забольная кукушкаНе летит с печальных мест. По тебе ль, моей сторонке,В половодье каждый годС подожочка и котомкиБогомольный льется пот. Лица пыльны, загорелы,Веки выглодала даль,И впилась в худое телоСпаса кроткого печаль. 1914 г.Сохнет стаявшая глина Сохнет стаявшая глина,На сугорьях гниль опенок.Пляшет ветер по равнинам,Рыжий ласковый осленок. Пахнет вербой и смолою.Синь то дремлет, то вздыхает.У лесного аналояВоробей псалтырь читает. Прошлогодний лист в оврагеСредь кустов - как ворох меди.Кто-то в солнечной сермягеНа осленке рыжем едет. Прядь волос нежней кудели,Но лицо его туманно.Никнут сосны, никнут елиИ кричат ему: "Осанна!" 1914 г.Чую радуницу божью Чую радуницу божью —Не напрасно я живу,Поклоняюсь придорожью,Припадаю на траву. Между сосен, между елок,Меж берез кудрявых бус,Под венком, в кольце иголок,Мне мерещится Исус. Он зовет меня в дубровы,Как во царствие небес,И горит в парче лиловойОблаками крытый лес. Голубиный дух от бога,Словно огненный язык,Завладел моей дорогой,Заглушил мой слабый крик. Льется пламя в бездну зренья,В сердце радость детских снов,Я поверил от рожденьяВ богородицын покров. 1914 г.По дороге идут богомолки По дороге идут богомолки,Под ногами полынь да комли.Раздвигая щипульные колки,На канавах звенят костыли. Топчут лапти по полю кукольни,Где-то ржанье и храп табуна,И зовет их с большой колокольниГулкий звон, словно зык чугуна. Отряхают старухи дулейки,Вяжут девки косницы до пят.Из подворья с высокой келейкиНа платки их монахи глядят. На вратах монастырские знаки:«Упокою грядущих ко мне»,А в саду разбрехались собаки,Словно чуя воров на гумне. Лижут сумерки золото солнца,В дальних рощах аукает звон…По тени от ветлы-веретенцаБогомолки идут на канон. 1914 г.Край ты мой заброшенный Край ты мой заброшенный,Край ты мой, пустырь,Сенокос некошеный,Лес да монастырь. Избы забоченились,А и всех-то пять.Крыши их запенилисьВ заревую гать. Под соломой-ризоюВыструги стропил,Ветер плесень сизуюСолнцем окропил. В окна бьют без промахаВороны крылом,Как метель, черемухаМашет рукавом. Уж не сказ ли в прутникеЖисть твоя и быль,Что под вечер путникуНашептал ковыль? 1914 г.Заглушила засуха засевки Заглушила засуха засевки,Сохнет рожь, и не всходят овсы.На молебен с хоругвями девкиПотащились в комлях полосы. Собрались прихожане у чащи,Лихоманную грусть затая.Загузынил дьячишко лядащий:«Спаси, Господи, люди твоя». Открывались небесные двери,Дьякон бавкнул из кряжистых сил:«Еще молимся, братья, о вере,Чтобы Бог нам поля оросил». Заливались веселые птахи,Крапал брызгами поп из горстей,Стрекотуньи-сороки, как свахи,Накликали дождливых гостей. Зыбко пенились зори за рощей,Как холстины ползли облака,И туманно быльнице тощейМеж кустов ворковала река. Скинув шапки, молясь и вздыхая,Говорили промеж мужики:«Колосилась-то ярь неплохая,Да сгубили сухие деньки». На коне — черной тучице в санках —Билось пламя-шлея... синь и дрожь.И кричали парнишки в еланках:«Дождик, дождик, полей нашу рожь!» 1914 г.Черная, потом пропахшая выть Черная, потом пропахшая выть!Как мне тебя не ласкать, не любить? Выйду на озеро в синюю гать,К сердцу вечерняя льнет благодать. Серым веретьем стоят шалаши,Глухо баюкают хлюпь камыши. Красный костер окровил таганы,В хворосте белые веки луны. Тихо, на корточках, в пятнах зариСлушают сказ старика косари. Где-то вдали, на кукане реки,Дремную песню поют рыбаки. Оловом светится лужная голь...Грустная песня, ты - русская боль. 1914 г.Топи да болота Топи да болота,Синий плат небес.Хвойной позолотойВзвенивает лес. Тенькает синицаМеж лесных кудрей,Темным елям снитсяГомон косарей. По лугу со скрипомТянется обоз —Суховатой липойПахнет от колес. Слухают ракитыПосвист ветряной...Край ты мой забытый,Край ты мой родной!.. 1914 г.За темной прядью перелесиц За темной прядью перелесиц,В неколебимой синеве,Ягненочек кудрявый — месяцГуляет в голубой траве. В затихшем озере с осокойБодаются его рога, —И кажется с тропы далекой —Вода качает берега. А степь под пологом зеленымКадит черемуховый дымИ за долинами по склонамСвивает полымя над ним. О сторона ковыльной пущи,Ты сердцу ровностью близка,Но и в твоей таится гущеСолончаковая тоска. И ты, как я, в печальной требе,Забыв, кто друг тебе и враг,О розовом тоскуешь небеИ голубиных облаках. Но и тебе из синей шириПугливо кажет темнотаИ кандалы твоей Сибири,И горб Уральского хребта. 1915 — 1916 гг.В том краю, тде желтая крапива В том краю, тде желтая крапива И сухой плетень,Приютились к вербам сиротливо Избы деревень. Там в полях, за синей гущей лога, В зелени озер,Пролегла песчаная дорога До сибирских гор. Затерялась Русь в Мордве и Чуди, Нипочем ей страх.И идут по той дороге люди, Люди в кандалах. Все они убийцы или воры, Как судил им рок.Полюбил я грустные их взоры С впадинами щек. Много зла от радости в убийцах, Их сердца просты,Но кривятся в почернелых лицах Голубые рты. Я одну мечту, скрывая, нежу, Что я сердцем чист.Но и я кого-нибудь зарежу Под осенний свист. И меня по ветряному свею, По тому ль песку,Поведут с веревкою на шее Полюбить тоску. И когда с улыбкой мимоходом Распрямлю я грудь,Языком залижет непогода Прожитой мой путь. 1915 г.Я снова здесь, в семье родной Я снова здесь, в семье родной,Мой край, задумчивый и нежный!Кудрявый сумрак за горойРукою машет белоснежной. Седины пасмурного дняПлывут всклокоченные мимо,И грусть вечерняя меняВолнует непреодолимо. Над куполом церковных главТень от зари упала ниже.О други игрищ и забав,Уж я вас больше не увижу! В забвенье канули года,Вослед и вы ушли куда-то.И лишь по-прежнему водаШумит за мельницей крылатой. И часто я в вечерней мгле,Под звон надломленной осоки,Молюсь дымящейся землеО невозвратных и далеких. 1916 г.Не бродить, не мять в кустах багряных Не бродить, не мять в кустах багряныхЛебеды и не искать следа.Со снопом волос твоих овсяныхОтоснилась ты мне навсегда. С алым соком ягоды на коже,Нежная, красивая, былаНа закат ты розовый похожаИ, как снег, лучиста и светла. Зерна глаз твоих осыпались, завяли,Имя тонкое растаяло, как звук,Но остался в складках смятой шалиЗапах меда от невинных рук. В тихий час, когда заря на крыше,Как котенок, моет лапкой рот,Говор кроткий о тебе я слышуВодяных поющих с ветром сот. Пусть порой мне шепчет синий вечер,Что была ты песня и мечта,Все ж, кто выдумал твой гибкий стан и плечи —К светлой тайне приложил уста. Не бродить, не мять в кустах багряныхЛебеды и не искать следа.Со снопом волос твоих овсяныхОтоснилась ты мне навсегда. 1916 г.О красном вечере задумалась дорога О красном вечере задумалась дорога,Кусты рябин туманней глубины.Изба-старуха челюстью порогаЖует пахучий мякиш тишины. Осенний холод ласково и кроткоКрадется мглой к овсяному двору;Сквозь синь стекла желтоволосый отрокЛучит глаза на галочью игру. Обняв трубу, сверкает по поветиЗола зеленая из розовой печи.Кого-то нет, и тонкогубый ветерО ком-то шепчет, сгинувшем в ночи. Кому-то пятками уже не мять по рощамЩербленый лист и золото травы.Тягучий вздох, ныряя звоном тощим,Целует клюв нахохленной совы. Все гуще хмарь, в хлеву покой и дрема,Дорога белая узорит скользкий ров…И нежно охает ячменная солома,Свисая с губ кивающих коров. 1916 г.Нощь и поле, и крик петухов... Нощь и поле, и крик петухов...С златной тучки глядит Саваоф.Хлесткий ветер в равнинную синьКатит яблоки с тощих осин. Вот она, невеселая рябьС журавлиной тоской сентября!Смолкшим колоколом над прудомОпрокинулся отчий дом. Здесь все так же, как было тогда,Те же реки и те же стада.Только ивы над красным бугромОбветшалым трясут подолом. Кто-то сгиб, кто-то канул во тьму,Уж кому-то не петь на холму.Мирно грезит родимый очагО погибших во мраке плечах. Тихо-тихо в божничном углу,Месяц месит кутью на полу...Но тревожит лишь помином тишьИз запечья пугливая мышь. 1917 г.О край дождей и непогоды О край дождей и непогоды,Кочующая тишина,Ковригой хлебною под сводомНадломлена твоя луна. За перепаханною нивойМалиновая лебеда.На ветке облака, как слива,Златится спелая звезда. Опять дорогой верстовою,Наперекор твоей беде,Бреду и чую яровоеПо голубеющей воде. Клубит и пляшет дым болотный...Но и в кошме певучей тьмыНеизреченностью животнойНапоены твои холмы. 1917 г.Голубень В прозрачном холоде заголубели долы,Отчетлив стук подкованных копыт,Трава, поблекшая, в расстеленные полыСбирает медь с обветренных ракит. С пустых лощин ползет дугою тощейСырой туман, курчаво свившись в мох,И вечер, свесившись над речкою, полощетВодою белой пальцы синих ног. * Осенним холодом расцвечены надежды,Бредет мой конь, как тихая судьба,И ловит край махающей одеждыЕго чуть мокрая буланая губа. В дорогу дальнюю, не к битве, не к покою,Влекут меня незримые следы,Погаснет день, мелькнув пятой златою,И в короб лет улягутся труды. * Сыпучей ржавчиной краснеют по дорогеХолмы плешивые и слегшийся песок,И пляшет сумрак в галочьей тревоге,Согнув луну в пастушеский рожок. Молочный дым качает ветром села,Но ветра нет, есть только легкий звон.И дремлет Русь в тоске своей веселой,Вцепивши руки в желтый крутосклон. * Манит ночлег, недалеко до хаты,Укропом вялым пахнет огород,На грядки серые капусты волноватойРожок луны по капле масло льет. Тянусь к теплу, вдыхаю мягкость хлебаИ с хруптом мысленно кусаю огурцы,За ровной гладью вздрогнувшее небоВыводит облако из стойла под уздцы. * Ночлег, ночлег, мне издавна знакомаТвоя попутная разымчивость в крови,Хозяйка спит, а свежая соломаПримята ляжками вдовеющей любви. Уже светает, краской тараканьейОбведена божница по углу,Но мелкий дождь своей молитвой раннейЕще стучит по мутному стеклу. * Опять передо мною голубое поле,Качают лужи солнца рдяный лик.Иные в сердце радости и боли,И новый говор липнет на язык. Водою зыбкой стынет синь во взорах,Бредет мой конь, откинув удила,И горстью смуглою листвы последний ворохКидает ветер вслед из подола. 1916 г. Колокольчик среброзвонный Колокольчик среброзвонный,Ты поешь? Иль сердцу снится?Свет от розовой иконыНа златых моих ресницах. Пусть не я тот нежный отрокВ голубином крыльев плеске,Сон мой радостен и кротокО нездешнем перелеске. Мне не нужен вздох могилы,Слову с тайной не обняться.Научи, чтоб можно былоНикогда не просыпаться. 1917 г.Запели тесаные дроги Запели тесаные дроги,Бегут равнины и кусты.Опять часовни на дорогеИ поминальные кресты. Опять я теплой грустью боленОт овсяного ветерка.И на известку колоколенНевольно крестится рука. О Русь — малиновое полеИ синь, упавшая в реку, —Люблю до радости и болиТвою озерную тоску. Холодной скорби не измерить,Ты на туманном берегу.Но не любить тебя, не верить —Я научиться не могу. И не отдам я эти цепи,И не расстанусь с долгим сном,Когда звенят родные степиМолитвословным ковылем. 1916 г.Не напрасно дули ветры Не напрасно дули ветры,Не напрасно шла гроза.Кто-то тайный тихим светомНапоил мои глаза. С чьей-то ласковости вешнейОтгрустил я в синей мглеО прекрасной, но нездешней,Неразгаданной земле. Не гнетет немая млечностьНе тревожит звездный страх.Полюбил я мир и вечностьКак родительский очаг. Все в них благостно и свято,Все тревожное светло.Плещет рдяный мак закатаНа озерное стекло. И невольно в море хлебаРвется образ с языка:Отелившееся небоЛижет красного телка. 1917 г.Корова Дряхлая, выпали зубы,Свиток годов на рогах.Бил ее выгонщик грубыйНа перегонных полях. Сердце неласково к шуму,Мыши скребут в уголке.Думает грустную лумуО белоногом телке. Не дали матери сына,Первая радость не прок.И на колу под осинойШкуру трепал ветерок. Скоро на гречневом свее,С той же сыновней судьбой,Свяжут ей петлю на шееИ поведут на убой. Жалобно, грустно и тощеВ землю вопьются рога...Снится ей белая рощаИ травяные луга. 1915 г.Под красным вязом крыльцо и двор Под красным вязом крыльцо и двор,Луна над крышей, как злат бугор. На синих окнах накапан лик:Бредет по туче седой Старик. Он смуглой горстью меж тихих древБросает звезды — озимый сев. Взрастает нива, и зерна душСо звоном неба спадают в глушь. Я помню время, оно, как звук,Стучало клювом в древесный сук. Я был во злаке, но костный умУж верил в поле и водный шум. В меже под елью, где облак-тын,Мне снились реки златых долин. И слышал дух мой про край холмов,Где есть рожденье в посеве слов. 1915 г.Табун В холмах зеленых табуны конейСдувают ноздрями златой налет со дней. С бугра высокого в синеющий заливУпала смоль качающихся грив. Дрожат их головы над тихою водой,И ловит месяц их серебряной уздой. Храпя в испуге на свою же тень,Зазастить гривами они ждут новый день. * Весенний день звенит над конским ухомС приветливым желаньем к первым мухам. Но к вечеру уж кони над лугамиБрыкаются и хлопают ушами. Все резче звон, прилипший на копытах,То тонет в воздухе, то виснет на ракитах. И лишь волна потянется к звезде,Мелькают мухи пеплом по воде. * Погасло солнце. Тихо на лужке.Пастух играет песню на рожке. Уставясь лбами, слушает табун,Что им поет вихрастый гамаюн. А эхо резвое, скользнув по их губам,Уносит думы их к неведомым лугам. Любя твой день и ночи темноту,Тебе, о родина, сложил я песню ту. 1915 г.Пропавший месяц Облак, как мышь, подбежал и взмахнулВ небо огромным хвостом.Словно яйцо, расколовшись, скользнулМесяц за дальним холмом. Солнышко утром в колодезь озерГлянуло — месяца нет.Свесило ноги оно на бугор,Кликнуло — месяца нет. Клич тот услышал с реки рыболов,Вздумал старик подшутить.Отраженье от солнышка с утренних водСтал он руками ловить. Выловил. Крепко скрутил бечевой,Уши коленом примял.Вылез и тихо на луч золотойСолнечных век привязал. Солнышко к небу глаза поднялоИ сказало: «Тяжек мой труд!»И вдруг солнышку что-то веки свело,Оглянулося — месяц как тут. Как белка на ветке, у солнца в глазахЗапрыгала радость... Но вдруг...Луч оборвался, и по скользким холмамОтраженье скатилось в луг. Солнышко испугалось...             А старый дед,Смеясь, грохотал, как гром.И голубем синим вечерний светМахал ему в рот крылом. 1915 г. О товарищах веселых О товарищах веселых,О полях посеребренныхЗагрустила, словно голубь,Радость лет уединенных. Ловит память тонким клювомПервый снег и первопуток.В санках озера над лугомЗапоздалый окрик уток. Под окном от скользких елейТень протягивает руки.Тихих вод парагуш квелыйКурит люльку на излуке. Легким дымом и дальним пожнямШлет поклон день ласк и вишен.Запах трав от бабьей кожиНа губах моих я слышу. Мир вам, рощи, луг и липы,Литии медовый ладан!Все приявшему с улыбкойНичего от вас не надо. 1916 г.Весна на радость не похожа Весна на радость не похожа,И не от солнца желт песок.Твоя обветренная кожаЛучила гречневый пушок. У голубого водопояНа шишкоперой лебедеМы поклялись, что будем двоеИ не расстанемся нигде. Кадила темь, и вечер тощийСвивался в огненной резьбе,Я проводил тебя до рощи,К твоей родительской избе. И долго, долго в дреме зыбкойЯ оторвать не мог лица,Когда ты с ласковой улыбкойМахал мне шапкою с крыльца. 1916 г.Прощай, родная пуща Прощай, родная пуща,Прости, златой родник.Плывут и рвутся тучиО солнечный сошник. Сияй ты, день погожий,А я хочу грустить.За голенищем ножикМне больше не носить. Под брюхом жеребенкаВ глухую ночь не спатьИ радостию звонкойЛесов не оглашать. И не избегнуть бури,Не миновать утрат,Чтоб прозвенеть в лазуриКольцом незримых врат. 1916 г.Покраснела рябина Покраснела рябина,Посинела вода.Месяц, всадник унылый,Уронил повода. Снова выплыл из рощиСиним лебедем мрак.Чудотворные мощиОн принес на крылах. Край ты, край мой, родимый,Вечный пахарь и вой,Словно Вольга под ивой,Ты поник головой. Встань, пришло исцеленье,Навестил тебя Спас.Лебединое пеньеНежит радугу глаз. Дня закатного жертваИскупила весь грех.Новой свежестью ветраПахнет зреющий снег. Но незримые дрождиВсе теплей и теплей...Помяну тебя в дождикЯ, Есенин Сергей. 1916 г.Твой глас незримый, как дым в избе Твой глас незримый, как дым в избе.Смиренным сердцем молюсь тебе. Овсяным ликом питаю дух,Помощник жизни и тихий друг. Рудою солнца посеян свет,Для вечной правды названья нет. Считает время песок мечты,Но новых зерен прибавил ты. В незримых пашнях растут слова,Смешалась с думой ковыль-трава. На крепких сгибах воздетых рукВозводит церкви строитель звук. Есть радость в душах - топтать твой цвет,На первом снеге свой видеть след. Но краше кротость и стихший пылСклонивших веки пред звоном крыл. 1916 г.В лунном кружеве украдкой В лунном кружеве украдкойЛовит призраки долина.На божнице за лампадкойУлыбнулась Магдалина. Кто-то дерзкий, непокорный,Позавидовал улыбке.Вспучил бельма вечер черный,И луна - как в белой зыбке. Разыгралась тройка-вьюга,Брызжет пот, холодный, терпкий,И плакучая лещугаЛезет к ветру на закорки. Смерть в потемках точит бритву...Вон уж плачет Магдалина.Помяни мою молитвуТот, кто ходит по долинам. 1915 г.Там, где вечно дремлет тайна Там, где вечно дремлет тайна,Есть нездешние поля.Только гость я, гость случайныйНа горах твоих, земля. Широки леса и воды,Крепок взмах воздушных крыл.Но века твои и годыЗатуманил бег светил. Не тобой я поцелован,Не с тобой мой связан рок.Новый путь мне уготованОт захода на восток. Суждено мне изначальноВозлететь в немую тьму.Ничего я в час прощальныйНе оставлю никому. Но за мир твой, с выси звездной,В тот покой, где спит гроза,В две луны зажгу над безднойНезакатные глаза. 1916 г.Тучи с ожереба Тучи с ожеребаРжут, как сто кобыл.Плещет надо мноюПламя красных крыл. Небо словно вымя,Звезды как сосцы.Пухнет божье имяВ животе овцы. Верю: завтра рано,Чуть забрезжит свет,Новый под туманомВспыхнет Назарет. Новое восславятРождество поля,И, как пес, пролаетЗа горой заря. Только знаю: будетСтрашный вопль и крик,Отрекутся людиСлавить новый лик. Скрежетом булатаВздыбят пасть земли...И со щек закатаСпрыгнут скулы-дни. Побегут, как лани,В степь иных сторон,Где вздымает дланиНовый Симеон. 1916 г.Лисица А. М. Ремизову На раздробленной ноге приковыляла,У норы свернулася в кольцо.Тонкой прошвой кровь отмежевалаНа снегу дремучее лицо. Ей все бластился в колючем дыме выстрел,Колыхалася в глазах лесная топь.Из кустов косматый ветер взбыстрилИ рассыпал звонистую дробь. Как желна, над нею мгла металась,Мокрый вечер липок был и ал.Голова тревожно подымалась,И язык на ране застывал. Желтый хвост упал в метель пожаром,На губах — как прелая морковь...Пахло инеем и глиняным угаром,А в ощур сочилась тихо кровь. 1916 г.О Русь, взмахни крылами О Русь, взмахни крылами,Поставь иную крепь!С иными именамиВстает иная степь. По голубой долине,Меж телок и коров,Идет в златой ряднинеТвой Алексей Кольцов. В руках - краюха хлеба,Уста - вишневый сок.И вызвездило небоПастушеский рожок. За ним, с снегов и ветра,Из монастырских врат,Идет, одетый светом,Его середний брат. От Вытегры до ШуиОн избродил весь крайИ выбрал кличку - Клюев,Смиренный Миколай. Монашьи мудр и ласков,Он весь в резьбе молвы,И тихо сходит пасхаС бескудрой головы. А там, за взгорьем смолым,Иду, тропу тая,Кудрявый и веселый,Такой разбойный я. Долга, крута дорога,Несчетны склоны гор;Но даже с тайной богаВеду я тайно спор. Сшибаю камнем месяцИ на немую дрожьБросаю, в небо свесясь,Из голенища нож. За мной незримым роемИдет кольцо других,И далеко по селамЗвенит их бойкий стих. Из трав мы вяжем книги,Слова трясем с двух пол.И сродник наш, Чапыгин,Певуч, как снег и дол. Сокройся, сгинь ты, племяСмердящих снов и дум!На каменное темяНесем мы звездный шум. Довольно гнить и ноять,И славить взлетом гнусь -Уж смыла, стерла деготьВоспрянувшая Русь. Уж повела крыламиЕе немая крепь!С иными именамиВстает иная степь. 1917 г.Гляну в поле, гляну в небо Гляну в поле, гляну в небо,И в полях и в небе рай.Снова тонет в копнах хлебаНезапаханный мой край. Снова в рощах непасёныхНеизбывные стада,И струится с гор зелёныхЗлатоструйная вода. О, я верю — знать, за мукиНад пропащим мужикомКто-то ласковые рукиПроливает молоком. 1917 г.То не тучи бродят за овином То не тучи бродят за овином И не холод.Замесила божья матерь сыну Колоб. Всякой снадобью она поила жито В масле.Испекла и положила тихо В ясли. Заигрался в радости младенец, Пал в дрему,Уронил он колоб золоченый На солому. Покатился колоб за ворота Рожью.Замутили слезы душу голубую Божью. Говорила божья матерь сыну Советы:"Ты не плачь, мой лебеденочек, Не сетуй. На земле все люди человеки, Чада.Хоть одну им малую забаву Надо. Жутко им меж темных Перелесиц,Назвала я этот колоб — Месяц". 1916 г.Разбуди меня завтра рано Разбуди меня завтра рано,О моя терпеливая мать!Я пойду за дорожным курганомДорогого гостя встречать. Я сегодня увидел в пущеСлед широких колес на лугу.Треплет ветер под облачной кущейЗолотую его дугу. На рассвете он завтра промчится,Шапку-месяц пригнув под кустом,И игриво взмахнет кобылицаНад равниною красным хвостом. Разбуды меня завтра рано,Засвети в нашей горнице свет.Говорят, что я скоро стануЗнаменитый русский поэт. Воспою я тебя и гостя,Нашу печь, петуха и кров...И на песни мои прольетсяМолоко твоих рыжих коров. 1917 г.Где ты, где ты, отчий дом Где ты, где ты, отчий дом,Гревший спину под бугром?Синий, синий мой цветок,Неприхоженный песок.Где ты, где ты, отчий дом? За рекой поет петух.Там стада стерег пастух,И светились из водыТри далекие звезды.За рекой поет петух. Время — мельница с крыломОпускает за селомМесяц маятником в рожьЛить часов незримый дождь.Время — мельница с крылом. Этот дождик с сонмом стрелВ тучах дом мой завертел,Синий подкосил цветок,Золотой примял песок.Этот дождик с сонмом стрел. 1917 г.О Матерь Божья О Матерь Божья,Спади звездойНа бездорожье,В овраг глухой. Пролей, как масло,Власа луныВ мужичьи яслиМоей страны. Срок ночи долог.В них спит твой сын.Спусти, как полог,Зарю на синь. Окинь улыбкойМирскую весьИ солнце зыбкойК кустам привесь. И да взыграетВ ней, славя день,Земного раяСвятой младень. 1917 г.О пашни, пашни, пашни О пашни, пашни, пашни,Коломенская грусть.На сердце день вчерашний,А в сердце светит Русь. Как птицы свищут верстыИз-под копыт коня.И брызжет солнце горстьюСвой дождик на меня. О край разливов грозныхИ тихих вешних сил,Здесь по заре и звездамЯ школу проходил. И мыслил и читал яПо библии ветров,И пас со мной ИсайяМоих златых коров. 1917 г.Нивы сжаты, рощи голы Нивы сжаты, рощи голы,От воды туман и сырость.Колесом за сини горыСолнце тихое скатилось. Дремлет взрытая дорога.Ей сегодня примечталось,Что совсем-совсем немногоЖдать зимы седой осталось. Ах, и сам я в чаще звонкойУвидал вчера в тумане:Рыжий месяц жеребенкомЗапрягался в наши сани. 1917 г.Зеленая прическа Л. И. Кашиной Зеленая прическа,Девическая грудь,О тонкая березка,Что загляделась в пруд? Что шепчет тебе ветер?О чем звенит песок?Иль хочешь в косы-ветвиТы лунный гребешок? Открой, открой мне тайнуТвоих древесных дум,Я полюбил печальныйТвой предосенний шум. И мне в ответ березка:«О любопытный друг,Сегодня ночью звезднойЗдесь слезы лил пастух. Луна стелила тени,Сияли зеленя.За голые колениОн обнимал меня. И так, вдохнувши глубко.Сказал под звон ветвей:«Прощай, моя голубка,До новых журавлей». 1918 г.Я по первому снегу бреду Я по первому снегу бреду,В сердце ландыши вспыхнувших сил.Вечер синею свечкой звездуНад дорогой моей засветил. Я не знаю, то свет или мрак?В чаще ветер поет иль петух?Может, вместо зимы на поляхЭто лебеди сели на луг. Хороша ты, о белая гладь!Греет кровь мою легкий мороз!Так и хочется к телу прижатьОбнаженные груди берез. О лесная, дремучая муть!О веселье оснеженных нив!...Так и хочется руки сомкнутьНад древесными бедрами ив. 1917 г.Серебристая дорога Серебристая дорога,Ты зовёшь меня куда?Свечкой чисточетверговойНад тобой горит звезда. Грусть ты или радость теплишь?Иль к безумью правишь бег?Помоги мне сердцем вешнимДолюбить твой жёсткий снег. Дай ты мне зарю на дровни,Ветку вербы на узду.Может быть, к вратам ГосподнимСам себя я приведу. 1918 г.Отвори мне, страж заоблачный Отвори мне, страж заоблачный,Голубые двери дня.Белый ангел этой полночьюМоего увел коня. Богу лишнего не надобно,Конь мой - мощь моя и крепь.Слышу я, как ржет он жалобно,Закусив златую цепь. Вижу, как он бьется, мечется,Теребя тугой аркан,И летит с него, как с месяца,Шерсть буланая в туман. 1918 г.О верю, верю, счастье есть! О верю, верю, счастье есть!Еще и солнце не погасло.Заря молитвенником краснымПророчит благостную весть.О верю, верю, счастье есть. Звени, звени, златая Русь,Волнуйся, неуемный ветер!Блажен, кто радостью отметилТвою пастушескую грусть.Звени, звени, златая Русь. Люблю я ропот буйных водИ на волне звезды сиянье.Благословенное страданье,Благословляющий народ.Люблю я ропот буйных вод. 1917 г.Песни, песни, о чем вы кричите? Песни, песни, о чем вы кричите?Иль вам нечего больше дать?Голубого покоя нитиЯ учусь в мои кудри вплетать. Я хочу быть тихим и строгим.Я молчанью у звезд учусь.Хорошо ивняком при дорогеСторожить задремавшую Русь. Хорошо в эту лунную осеньБродить по траве одномуИ сбирать на дороге колосьяВ обнищалую душу-суму. Но равнинная синь не лечит.Песни, песни, иль вас не стряхнуть?..Золотистой метелкой вечерРасчищает мой ровный путь. И так радостен мне над пущейЗамирающий в ветре крик:"Будь же холоден ты, живущий,Как осеннее золото лип". 1917-1918 гг.Вот оно, глупое счастье Вот оно, глупое счастьеС белыми окнами в сад!По пруду лебедем краснымПлавает тихий закат. Здравствуй, златое затишье,С тенью березы в воде!Галочья стая на крышеСлужит вечерню звезде. Где-то за садом несмело,Там, где калина цветет,Нежная девушка в беломНежную песню поет. Стелется синею рясойС поля ночной холодок…Глупое, милое счастье,Свежая розовость щек! 1918 г.Проплясал, проплакал дождь весенний Проплясал, проплакал дождь весенний, Замерла гроза.Скучно мне с тобой, Сергей Есенин, Подымать глаза... Скучно слушать под небесным древом Взмах незримых крыл:Не разбудишь ты своим напевом Дедовских могил! Привязало, осаднило слово Даль твоих времен.Не в ветрах, а, знать, в томах тяжелых Прозвенит твой сон. Кто-то сядет, кто-то выгнет плечи, Вытянет персты.Близок твой кому-то красный вечер, Да не нужен ты. Всколыхнет он Брюсова и Блока, Встормошит других.Но все так же день взойдет с востока, Так же вспыхнет миг. Не изменят лик земли напевы, Не стряхнут листа...Навсегда твои пригвождены ко древу Красные уста. Навсегда простер глухие длани Звездный твой Пилат.Или, Или, лама савахфани, Отпусти в закат. 1916-1917 гг.О муза, друг мой гибкий О муза, друг мой гибкий,Ревнивица моя.Опять под дождик сыпкийМы вышли на поля. Опять весенним гуломПриветствует нас дол,Младенцем завернулаЗаря луну в подол. Теперь бы песню ветраИ нежное баю -За то, что ты окрепла,За то, что праздник светлыйВлила ты в грудь мою. Теперь бы брызнуть в небоВишневым соком стихЗа отческую щедростьНаставников твоих. О мед воспоминаний!О звон далеких лип!Звездой нам пел в туманеРазумниковский лик. Тогда в веселом шумеИгривых дум и силАпостол нежный КлюевНас на руках носил. Теперь мы стали зрелейИ весом тяжелей...Но не заглушит трельюТот праздник соловей. И этот дождик шалыйЕго не смоет в нас,Чтоб звон твоей лампадыПод ветром не погас. 1917 г.Я последний поэт деревни Мариенгофу Я последний поэт деревни,Скромен в песнях дощатый мост.За прощальной стою обеднейКадящих листвой берез. Догорит золотистым пламенемИз телесного воска свеча,И луны часы деревянныеПрохрипят мой двенадцатый час. На тропу голубого поляСкоро выйдет железный гость.Злак овсяный, зарею пролитый,Соберет его черная горсть. Не живые, чужие ладони,Этим песням при вас не жить!Только будут колосья-кониО хозяине старом тужить. Будет ветер сосать их ржанье,Панихидный справляя пляс.Скоро, скоро часы деревянныеПрохрипят мой двенадцатый час! 1920 г.Душа грустит о небесах Душа грустит о небесах,Она не здешних нив жилица.Люблю, когда на деревахОгонь зеленый шевелится. То сучья золотых стволов,Как свечи, теплятся пред тайной,И расцветают звезды словНа их листве первоначальной. Понятен мне земли глагол,Но не стряхну я муку эту,Как отразивший в водах долВдруг в небе ставшую комету. Так кони не стряхнут хвостамиВ хребты их пьющую луну…О, если б прорасти глазами,Как эти листья, в глубину. 1919 г.Устал я жить в родном краю Устал я жить в родном краюВ тоске по гречневым просторам,Покину хижину мою,Уйду бродягою и вором. Пойду по белым кудрям дняИскать убогое жилище.И друг любимый на меняНаточит нож за голенище. Весной и солнцем на лугуОбвита желтая дорога,И та, чье имя берегу,Меня прогонит от порога. И вновь вернуся в отчий дом,Чужою радостью утешусь,В зеленый вечер под окномНа рукаве своем повешусь. Седые вербы у плетняНежнее головы наклонят.И необмытого меняПод лай собачий похоронят. А месяц будет плыть и плыть,Роняя весла по озерам…И Русь все так же будет жить,Плясать и плакать у забора. 1915 г.О Боже, Боже, эта глубь О Боже, Боже, эта глубь —Твой голубой живот.Златое солнышко, как пуп,Глядит в Каспийский рот. Крючками звезд свивая в нитьЛучи, ты ловишь насИ вершами бросаешь дниВ зрачки озерных глаз. Но в малый вентерь рыбаряНе заплывает сом.Не втащит неводом заряМеня в твой тихий дом. Сойди на землю без порток,Взбурли всю хлябь и водь,Смолой кипящею востокПролей на нашу плоть. Да опалят уста огняЛюдскую страсть и стыд.Взнеси, как голубя, меняВ твой в синих рощах скит. 1919 г.Я покинул родимый дом Я покинул родимый дом,Голубую оставил Русь.В три звезды березняк над прудомТеплит матери старой грусть. Золотою лягушкой лунаРаспласталась на тихой воде.Словно яблонный цвет, сединаУ отца пролилась в бороде. Я не скоро, не скоро вернусь!Долго петь и звенеть пурге.Стережет голубую РусьСтарый клен на одной ноге. И я знаю, есть радость в немТем, кто листьев целует дождь,Оттого, что тот старый кленГоловой на меня похож. 1918 г.Хорошо под осеннюю свежесть Хорошо под осеннюю свежестьДушу-яблоню ветром стряхатьИ смотреть, как над речкою режетВоду синюю солнца соха. Хорошо выбивать из телаНакаляющий песни гвоздь.И в одежде празднично белойЖдать, когда постучится гость. Я учусь, я учусь моим сердцемЦвет черемух в глазах беречь,Только в скупости чувства греются,Когда ребра ломает течь. Молча ухает звездная звонница,Что ни лист, то свеча заре.Никого не впущу я в горницу,Никому не открою дверь. 1918 г.Песнь о собаке Утром в ржаном закуте,Где златятся рогожи в ряд,Семерых ощенила сука,Рыжих семерых щенят. До вечера она их ласкала,Причесывая языком,И струился снежок подталыйПод теплым ее животом. А вечером, когда курыОбсиживают шесток,Вышел хозяин хмурый,Семерых всех поклал в мешок. По сугробам она бежала,Поспевая за ним бежать...И так долго, долго дрожалаВоды незамерзшей гладь. А когда чуть плелась обратно,Слизывая пот с боков,Показался ей месяц над хатойОдним из ее щенков. В синюю высь звонкоГлядела она, скуля,А месяц скользил тонкийИ скрылся за холм в полях. И глухо, как от подачки,Когда бросят ей камень в смех,Покатились глаза собачьиЗолотыми звездами в снег. 1915 г.Закружилась листва золотая Закружилась листва золотаяВ розоватой воде на пруду,Словно бабочек легкая стаяС замираньем летит на звезду. Я сегодня влюблен в этот вечер,Близок сердцу желтеющий дол.Отрок-ветер по самые плечиЗаголил на березке подол. И в душе и в долине прохлада,Синий сумрак как стадо овец,За калиткою смолкшего садаПрозвенит и замрет бубенец. Я еще никогда бережливоТак не слушал разумную плоть,Хорошо бы, как ветками ива,Опрокинуться в розовость вод. Хорошо бы, на стог улыбаясь,Мордой месяца сено жевать…Где ты, где, моя тихая радость —Все любя, ничего не желать? 1918 г.Теперь любовь моя не та Клюеву Теперь любовь моя не та.Ах, знаю я, ты тужишь, тужишьО том, что лунная метлаСтихов не расплескала лужи. Грустя и радуясь звезде,Спадающей тебе на брови,Ты сердце выпеснил избе,Но в сердце дома не построил. И тот, кого ты ждал в ночи,Прошел, как прежде, мимо крова.О друг, кому ж твои ключиТы золотил поющим словом? Тебе о солнце не пропетьВ окошко не увидеть рая.Так мельница, крылом махая,С земли не может улететь. 1918 г.По-осеннему кычет сова По-осеннему кычет соваНад раздольем дорожной рани.Облетает моя голова,Куст волос золотистый вянет. Полевое, степное «ку-гу»,Здравствуй, мать голубая осина!Скоро месяц, купаясь в снегу,Сядет в редкие кудри сына. Скоро мне без листвы холодеть,Звоном звезд насыпая уши.Без меня будут юноши петь,Не меня будут старцы слушать. Новый с поля придет поэт,В новом лес огласится свисте.По-осеннему сыплет ветр,По-осеннему шепчут листья. 1920 г.Песнь о хлебе Вот она, суровая жестокость,Где весь смысл страдания людей.Режет серп тяжелые колосья,Как под горло режут лебедей. Наше поле издавна знакомоС августовской дрожью поутру.Перевязана в снопы солома,Каждый сноп лежит, как желтый труп. На телегах, как на катафалках,Их везут в могильный склеп — овин.Словно дьякон, на кобылу гаркнув,Чтит возница погребальный чин. А потом их бережно, без злости,Головами стелют по землеИ цепами маленькие костиВыбивают из худых телес. Никому и в голову не встанет,Что солома — это тоже плоть.Людоедке-мельнице — зубамиВ рот суют те кости обмолоть. И из мелева заквашивая тесто,Выпекают груды вкусных яств...Вот тогда-то входит яд белесыйВ жбан желудка яйца злобы класть. Все побои ржи в припек окрасив,Грубость жнущих сжав в духмяный сок,Он вкушающим соломенное мясоОтравляет жернова кишок. И свистят по всей стране, как осень,Шарлатан, убийца и злодей...Оттого что режет серп колосья,Как под горло режут лебедей. 1921 г.Хулиган Дождик мокрыми метлами чиститИвняковый помет по лугам.Плюйся, ветер, охапками листьев, —Я такой же, как ты, хулиган. Я люблю, когда синие чащи,Как с тяжелой походкой волы,Животами, листвой хрипящими,По коленкам марают стволы. Вот оно, мое стадо рыжее!Кто ж воспеть его лучше мог?Вижу, вижу, как сумерки лижутСледы человечьих ног. Русь моя! Деревянная Русь!Я один твой певец и глашатай.Звериных стихов моих грустьЯ кормил резедой и мятой. Взбрезжи, полночь, луны кувшинЗачерпнуть молока берез!Словно хочет кого придушитьРуками крестов погост! Бродит черная жуть по холмам,Злобу вора струит в наш сад.Только сам я разбойник и хамИ по крови степной конокрад. Кто видал, как в ночи кипитКипяченых черемух рать?Мне бы в ночь в голубой степиГде-нибудь с кистенем стоять. Ах, увял головы моей куст,Засосал меня песенный плен.Осужден я на каторге чувствВертеть жернова поэм. Но не бойся, безумный ветр,Плюй спокойно листвой по лугам.Не сотрет меня кличка «поэт»,Я и в песнях, как ты, хулиган. 1920 г.Все живое особой метой Все живое особой метойОтмечается с ранних пор.Если не был бы я поэтом,То, наверно, был мошенник и вор. Худощавый и низкорослый,Средь мальчишек всегда герой,Часто, часто с разбитым носомПриходил я к себе домой. И навстречу испуганной мамеЯ цедил сквозь кровавый рот:«Ничего! Я споткнулся о камень,Это к завтраму все заживет». И теперь вот, когда простылаЭтих дней кипятковая вязь,Беспокойная, дерзкая силаНа поэмы мои пролилась. Золотая, словесная груда,И над каждой строкой без концаОтражается прежняя удальЗабияки и сорванца. Как тогда, я отважный и гордый,Только новью мой брызжет шаг…Если раньше мне били в морду,То теперь вся в крови душа. И уже говорю я не маме,А в чужой и хохочущий сброд:«Ничего! Я споткнулся о камень,Это к завтраму все заживет!» 1922 г.Мир таинственный, мир мой древний Мир таинственный, мир мой древний,Ты, как ветер, затих и присел.Вот сдавили за шею деревнюКаменные руки шоссе. Так испуганно в снежную выбельЗаметалась звенящая жуть.Здравствуй ты, моя черная гибель,Я навстречу к тебе выхожу! Город, город, ты в схватке жестокойОкрестил нас как падаль и мразь.Стынет поле в тоске волоокой,Телеграфными столбами давясь. Жилист мускул у дьявольской выи,И легка ей чугунная гать.Ну, да что же? Ведь нам не впервыеИ расшатываться и пропадать. Пусть для сердца тягуче колко,Это песня звериных прав!..... Так охотники травят волка,Зажимая в тиски облав. Зверь припал... и из пасмурных недрКто-то спустит сейчас курки...Вдруг прыжок... и двуногого недругаРаздирают на части клыки. О, привет тебе, зверь мой любимый!Ты не даром даешься ножу!Как и ты — я, отвсюду гонимый,Средь железных врагов прохожу. Как и ты — я всегда наготове,И хоть слышу победный рожок,Но отпробует вражеской кровиМой последний, смертельный прыжок. И пускай я на рыхлую выбельУпаду и зароюсь в снегу...Все же песню отмщенья за гибельПропоют мне на том берегу. 1921 г.Сторона ль ты моя, сторона! Сторона ль ты моя, сторона!Дождевое, осеннее олово.В черной луже продрогший фонарьОтражает безгубую голову. Нет, уж лучше мне не смотреть,Чтобы вдруг не увидеть хужего.Я на всю эту ржавую мретьБуду щурить глаза и суживать. Так немного теплей и безбольней.Посмотри: меж скелетов домов,Словно мельник, несет колокольняМедные мешки колоколов. Если голоден ты - будешь сытым.Коль несчастен - то весел и рад.Только лишь не гляди открыто,Мой земной неизвестный брат. Как подумал я - так и сделал,Но увы! Все одно и то ж!Видно, слишком привыкло телоОщущать эту стужу и дрожь. Ну, да что же? Ведь много прочих,Не один я в миру живой!А фонарь то мигнет, то захохочетБезгубой своей головой. Только сердце под ветхой одеждойШепчет мне, посетившему твердь:"Друг мой, друг мой, прозревшие веждыЗакрывает одна лишь смерть". 1921 г.Не ругайтесь. Такое дело! Не ругайтесь. Такое дело!Не торговец я на слова.Запрокинулась и отяжелелаЗолотая моя голова. Нет любви ни к деревне, ни к городу,Как же смог я ее донести?Брошу все. Отпущу себе бородуИ бродягой пойду по Руси. Позабуду поэмы и книги,Перекину за плечи суму,Оттого что в полях забулдыгеВетер больше поет, чем кому. Провоняю я редькой и лукомИ, тревожа вечернюю гладь,Буду громко сморкаться в рукуИ во всем дурака валять. И не нужно мне лучшей удачи,Лишь забыться и слушать пургу,Оттого что без этих чудачествЯ прожить на земле не могу. 1922 г.Не жалею, не зову, не плачу Не жалею, не зову, не плачу,Все пройдет, как с белых яблонь дым.Увяданья золотом охваченный,Я не буду больше молодым. Ты теперь не так уж будешь биться,Сердце, тронутое холодком,И страна березового ситцаНе заманит шляться босиком. Дух бродяжий! ты все реже, режеРасшевеливаешь пламень устО моя утраченная свежесть,Буйство глаз и половодье чувств. Я теперь скупее стал в желаньях,Жизнь моя? иль ты приснилась мне?Словно я весенней гулкой раньюПроскакал на розовом коне. Все мы, все мы в этом мире тленны,Тихо льется с кленов листьев медь…Будь же ты вовек благословенно,Что пришло процвесть и умереть. 1922 г.Я обманывать себя не стану Я обманывать себя не стану,Залегла забота в сердце мглистом.Отчего прослыл я шарлатаном?Отчего прослыл я скандалистом? Не злодей я и не грабил лесом,Не расстреливал несчастных по темницам.Я всего лишь уличный повеса,Улыбающийся встречным лицам. Я московский озорной гуляка.По всему тверскому околоткуВ переулках каждая собакаЗнает мою легкую походку. Каждая задрипанная лошадьГоловой кивает мне навстречу.Для зверей приятель я хороший,Каждый стих мой душу зверя лечит. Я хожу в цилиндре не для женщин —В глупой страсти сердце жить не в силе, —В нем удобней, грусть свою уменьшив,Золото овса давать кобыле. Средь людей я дружбы не имею,Я иному покорился царству.Каждому здесь кобелю на шеюЯ готов отдать мой лучший галстук. И теперь уж я болеть не стану.Прояснилась омуть в сердце мглистом.Оттого прослыл я шарлатаном,Оттого прослыл я скандалистом. 1922 г.Да! Теперь решено. Без возврата Да! Теперь решено. Без возвратаЯ покинул родные края.Уж не будут листвою крылатойНадо мною звенеть тополя. Низкий дом без меня ссутулится,Старый пёс мой давно издох.На московских изогнутых улицахУмереть, знать, сулил мне Бог. Я люблю этот город вязевый,Пусть обрюзг он и пусть одрях.Золотая дремотная АзияОпочила на куполах. А когда ночью светит месяц,Когда светит… чёрт знает как!Я иду, головою свесясь,Переулком в знакомый кабак. Шум и гам в этом логове жутком,Но всю ночь напролёт, до зари,Я читаю стихи проституткамИ с бандитами жарю спирт. Сердце бьётся всё чаще и чаще,И уж я говорю невпопад:"Я такой же, как вы, пропащий,Мне теперь не уйти назад". Низкий дом без меня ссутулится,Старый пёс мой давно издох.На московских изогнутых улицахУмереть, знать, сулил мне Бог. 1922 г.Снова пьют здесь, дерутся и плачут Снова пьют здесь, дерутся и плачутПод гармоники желтую грусть.Проклинают свои неудачи,Вспоминают московскую Русь. И я сам, опустясь головою,Заливаю глаза вином,Чтоб не видеть в лицо роковое,Чтоб подумать хоть миг об ином. Что-то всеми навек утрачено.Май мой синий! Июнь голубой!Не с того ль так чадит мертвячинойНад пропащею этой гульбой. Ах, сегодня так весело россам,Самогонного спирта - река.Гармонист с провалившимся носомИм про Волгу поет и про Чека. Что-то злое во взорах безумных,Непокорное в громких речах.Жалко им тех дурашливых, юных,Что сгубили свою жизнь сгоряча. Где ж вы те, что ушли далече?Ярко ль светят вам наши лучи?Гармонист спиртом сифилис лечит,Что в киргизских степях получил. Нет! таких не подмять, не рассеять.Бесшабашность им гнилью дана.Ты, Рассея моя... Рас... сея...Азиатская сторона! 1922 г.Сыпь, гармоника! Скука… Скука… Сыпь, гармоника! Скука… Скука…Гармонист пальцы льет волной.Пей со мною, паршивая сука.Пей со мной. Излюбили тебя, измызгали,Невтерпёж!Что ж ты смотришь так синими брызгами?Или в морду хошь? В огород бы тебя, на чучело,Пугать ворон.До печенок меня замучилаСо всех сторон. Сыпь, гармоника! Сыпь, моя частая!Пей, выдра! Пей!Мне бы лучше вон ту, сисястую,Она глупей. Я средь женщин тебя не первую,Немало вас.Но с такой вот, как ты, со стервоюЛишь в первый раз. Чем больнее, тем звончеТо здесь, то там.Я с собой не покончу.Иди к чертям. К вашей своре собачейПора простыть.Дорогая… я плачу…Прости… Прости… 1922 г.Пой же, пой. На проклятой гитаре Пой же, пой. На проклятой гитареПальцы пляшут твои вполукруг.Захлебнуться бы в этом угаре,Мой последний, единственный друг. Не гляди на ее запястьяИ с плечей ее льющийся шелк.Я искал в этой женщине счастья,А нечаянно гибель нашел. Я не знал, что любовь — зараза,Я не знал, что любовь — чума.Подошла и прищуренным глазомХулигана свела с ума. Пой, мой друг. Навевай мне сноваНашу прежнюю буйную рань.Пусть целует она другова,Молодая, красивая дрянь. Ах, постой. Я ее не ругаю.Ах, постой. Я ее не кляну.Дай тебе про себя я сыграюПод басовую эту струну. Льется дней моих розовый купол.В сердце снов золотых сума.Много девушек я перещупал,Много женщин в углу прижимал. Да! есть горькая правда земли,Подсмотрел я ребяческим оком:Лижут в очередь кобелиИстекающую суку соком. Так чего ж мне ее ревновать.Так чего ж мне болеть такому.Наша жизнь — простыня да кровать.Наша жизнь — поцелуй да в омут. Пой же, пой! В роковом размахеЭтих рук роковая беда.Только знаешь, пошли их на хер…Не умру я, мой друг, никогда. 1922 г.Эта улица мне знакома… Эта улица мне знакома,И знаком этот низенький дом.Проводов голубая соломаОпрокинулась над окном. Были годы тяжелых бедствий,Годы буйных, безумных сил.Вспомнил я деревенское детство,Вспомнил я деревенскую синь. Не искал я ни славы, ни покоя,Я с тщетой этой славы знаком.А сейчас, как глаза закрою,Вижу только родительский дом. Вижу сад в голубых накрапах,Тихо август прилег ко плетню.Держат липы в зеленых лапахПтичий гомон и щебетню. Я любил этот дом деревянный,В бревнах теплилась грозная морщь,Наша печь как-то дико и странноЗавывала в дождливую ночь. Голос громкий и всхлипень зычный,Как о ком-то погибшем, живом.Что он видел, верблюд кирпичный,В завывании дождевом? Видно, видел он дальние страны,Сон другой и цветущей поры,Золотые пески АфганистанаИ стеклянную хмарь Бухары. Ах, и я эти страны знаю —Сам немалый прошел там путь.Только ближе к родимому краюМне б хотелось теперь повернуть. Но угасла та нежная дрема,Все истлело в дыму голубом.Мир тебе — полевая солома,Мир тебе — деревянный дом! 1923 г.Годы молодые с забубенной славой… Годы молодые с забубенной славой,Отравил я сам вас горькою отравой. Я не знаю: мой конец близок ли, далек ли,Были синие глаза, да теперь поблекли. Где ты, радость? Темь и жуть, грустно и обидно.В поле, что ли? В кабаке? Ничего не видно. Руки вытяну — и вот слушаю на ощупь:Едем… кони… сани… снег… проезжаем рощу. «Эй, ямщик, неси вовсю! Чай, рожден не слабым!Душу вытрясти не жаль по таким ухабам». А ямщик в ответ одно: «По такой метелиОчень страшно, чтоб в пути лошади вспотели». «Ты, ямщик, я вижу, трус. Это не с руки нам!»Взял я кнут и ну стегать по лошажьим спинам. Бью, а кони, как метель, снег разносят в хлопья.Вдруг толчок… и из саней прямо на сугроб я. Встал и вижу: что за черт — вместо бойкой тройки…Забинтованный лежу на больничной койке. И заместо лошадей по дороге тряскойБью я жесткую кровать мокрою повязкой. На лице часов в усы закрутились стрелки.Наклонились надо мной сонные сиделки. Наклонились и хрипят: «Эх ты, златоглавый,Отравил ты сам себя горькою отравой. Мы не знаем, твой конец близок ли, далек ли, —Синие твои глаза в кабаках промокли». 1924 г.Письмо матери Ты жива еще, моя старушка?Жив и я. Привет тебе, привет!Пусть струится над твоей избушкойТот вечерний несказанный свет. Пишут мне, что ты, тая тревогу,Загрустила шибко обо мне,Что ты часто ходишь на дорогуВ старомодном ветхом шушуне. И тебе в вечернем синем мракеЧасто видится одно и то ж:Будто кто-то мне в кабацкой дракеСаданул под сердце финский нож. Ничего, родная! Успокойся.Это только тягостная бредь.Не такой уж горький я пропойца,Чтоб, тебя не видя, умереть. Я по-прежнему такой же нежныйИ мечтаю только лишь о том,Чтоб скорее от тоски мятежнойВоротиться в низенький наш дом. Я вернусь, когда раскинет ветвиПо-весеннему наш белый сад.Только ты меня уж на рассветеНе буди, как восемь лет назад. Не буди того, что отмечталось,Не волнуй того, что не сбылось, —Слишком раннюю утрату и усталостьИспытать мне в жизни привелось. И молиться не учи меня. Не надо!К старому возврата больше нет.Ты одна мне помощь и отрада,Ты одна мне несказанный свет. Так забудь же про свою тревогу,Не грусти так шибко обо мне.Не ходи так часто на дорогуВ старомодном ветхом шушуне. 1924 г.Я усталым таким еще не был… Я усталым таким еще не был.В эту серую морозь и слизьМне приснилось рязанское небоИ моя непутевая жизнь. Много женщин меня любило,Да и сам я любил не одну,Не от этого ль темная силаПриучила меня к вину. Бесконечные пьяные ночиИ в разгуле тоска не впервь!Не с того ли глаза мне точит,Словно синие листья червь? Не больна мне ничья измена,И не радует легкость побед, —Тех волос золотое сеноПревращается в серый цвет. Превращается в пепел и воды,Когда цедит осенняя муть.Мне не жаль вас, прошедшие годы, —Ничего не хочу вернуть. Я устал себя мучить бесцельно,И с улыбкою странной лицаПолюбил я носить в легком телеТихий свет и покой мертвеца… И теперь даже стало не тяжкоКовылять из притона в притон,Как в смирительную рубашку,Мы природу берем в бетон. И во мне, вот по тем же законам,Умиряется бешеный пыл.Но и все ж отношусь я с поклономК тем полям, что когда-то любил. В те края, где я рос под кленом,Где резвился на желтой траве, —Шлю привет воробьям, и воронам,И рыдающей в ночь сове. Я кричу им в весенние дали:«Птицы милые, в синюю дрожьПередайте, что я отскандалил, —Пусть хоть ветер теперь начинаетПод микитки дубасить рожь». 1923 г.Этой грусти теперь не рассыпать… Этой грусти теперь не рассыпатьЗвонким смехом далёких лет.Отцвела моя белая липа,Отзвенел соловьиный рассвет. Для меня было всё тогда новым,Много в сердце теснилось чувств,А теперь даже нежное словоГорьким пло́дом срывается с уст. И знакомые взору просторыУж не так под луной хороши.Буераки… пеньки… косогорыОбпечалили русскую ширь. Нездоровое, хилое, низкое,Водянистая, серая гладь.Это всё мне родное и близкое,От чего так легко зарыдать. Покосившаяся избёнка,Плач овцы, и вдали на ветруМашет тощим хвостом лошадёнка,Заглядевшись в неласковый пруд. Это всё, что зовём мы родиной,Это всё, отчего на нейПьют и плачут в одно с непогодиной,Дожидаясь улыбчивых дней. Потому никому не рассыпатьЭту грусть смехом ранних лет.Отцвела моя белая липа,Отзвенел соловьиный рассвет. 1924 г.Мне осталась одна забава… Мне осталась одна забава:Пальцы в рот — и веселый свист.Прокатилась дурная слава,Что похабник я и скандалист. Ах! какая смешная потеря!Много в жизни смешных потерь.Стыдно мне, что я в бога верил.Горько мне, что не верю теперь. Золотые, далекие дали!Все сжигает житейская мреть.И похабничал я и скандалилДля того, чтобы ярче гореть. Дар поэта — ласкать и карябать,Роковая на нем печать.Розу белую с черною жабойЯ хотел на земле повенчать. Пусть не сладились, пусть не сбылисьЭти помыслы розовых дней.Но коль черти в душе гнездились —Значит, ангелы жили в ней. Вот за это веселие мути,Отправляясь с ней в край иной,Я хочу при последней минутеПопросить тех, кто будет со мной, — Чтоб за все за грехи мои тяжкие,За неверие в благодатьПоложили меня в русской рубашкеПод иконами умирать. 1923 г.Заметался пожар голубой… Заметался пожар голубой,Позабылись родимые дали.В первый раз я запел про любовь,В первый раз отрекаюсь скандалить. Был я весь — как запущенный сад,Был на женщин и зелие падкий.Разонравилось пить и плясатьИ терять свою жизнь без оглядки. Мне бы только смотреть на тебя,Видеть глаз злато-карий омут,И чтоб, прошлое не любя,Ты уйти не смогла к другому. Поступь нежная, легкий стан,Если б знала ты сердцем упорным,Как умеет любить хулиган,Как умеет он быть покорным. Я б навеки забыл кабакиИ стихи бы писать забросил,Только б тонко касаться рукиИ волос твоих цветом в осень. Я б навеки пошел за тобойХоть в свои, хоть в чужие дали…В первый раз я запел про любовь,В первый раз отрекаюсь скандалить. 1923 г.Ты такая ж простая, как все… Ты такая ж простая, как все,Как сто тысяч других в России.Знаешь ты одинокий рассвет,Знаешь холод осени синий. По-смешному я сердцем влип,Я по-глупому мысли занял.Твой иконный и строгий ликПо часовням висел в рязанях. Я на эти иконы плевал,Чтил я грубость и крик в повесе,А теперь вдруг растут словаСамых нежных и кротких песен. Не хочу я лететь в зенит,Слишком многое телу надо.Что ж так имя твое звенит,Словно августовская прохлада? Я не нищий, ни жалок, ни малИ умею расслышать за пылом:С детства нравиться я понималКобелям да степным кобылам. Потому и себя не сберегДля тебя, для нее и для этой.Невеселого счастья залог —Сумасшедшее сердце поэта. Потому и грущу, осев,Словно в листья в глаза косые…Ты такая ж простая, как все,Как сто тысяч других в России. 1923 г.Пускай ты выпита другим… Пускай ты выпита другим,Но мне осталось, мне осталосьТвоих волос стеклянный дымИ глаз осенняя усталость. О возраст осени! Он мнеДороже юности и лета.Ты стала нравиться вдвойнеВоображению поэта. Я сердцем никогда не лгу,И потому на голос чванстваБестрепетно сказать могу,Что я прощаюсь с хулиганством. Пора расстаться с озорнойИ непокорною отвагой.Уж сердце напилось иной,Кровь отрезвляющею брагой. И мне в окошко постучалСентябрь багряной веткой ивы,Чтоб я готов был и встречалЕго приход неприхотливый. Теперь со многим я мирюсьБез принужденья, без утраты.Иною кажется мне Русь,Иными — кладбища и хаты. Прозрачно я смотрю вокругИ вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,Что ты одна, сестра и друг,Могла быть спутницей поэта. Что я одной тебе бы мог,Воспитываясь в постоянстве,Пропеть о сумерках дорогИ уходящем хулиганстве. 1923 г.Дорогая, сядем рядом… Дорогая, сядем рядом,Поглядим в глаза друг другу.Я хочу под кротким взглядомСлушать чувственную вьюгу. Это золото осеннее,Эта прядь волос белесых —Все явилось, как спасеньеБеспокойного повесы. Я давно мой край оставил,Где цветут луга и чащи.В городской и горькой славеЯ хотел прожить пропащим. Я хотел, чтоб сердце глушеВспоминало сад и лето,Где под музыку лягушекЯ растил себя поэтом. Там теперь такая ж осень…Клен и липы в окна комнат,Ветки лапами забросив,Ищут тех, которых помнят. Их давно уж нет на свете.Месяц на простом погостеНа крестах лучами метит,Что и мы придем к ним в гости, Что и мы, отжив тревоги,Перейдем под эти кущи.Все волнистые дорогиТолько радость льют живущим. Дорогая, сядь же рядом,Поглядим в глаза друг другу.Я хочу под кротким взглядомСлушать чувственную вьюгу. 1923 г.